«Это лечится»: психоаналитик — о том, что представляет собой современный феминизм

Феминистки все громче говорят о себе: не проходит и дня, чтобы в новостной повестке не всплыл фем-инфоповод. При этом отношение к ним сложилось неоднозначное. Что сегодня представляет собой феминизм в России, рассуждает Александр Савченков.

Александр Савченков

Я давно увлекаюсь историей, изучал философию и всегда поддерживал феминизм в том виде, в каком он зародился — когда состоялся выход женщины из средневекового маразма к человеческому существованию. Изначально женщины боролись за свои права, за понятные вещи — выборное право, право на работу и зарплату, одинаковый рабочий день для женщин и мужчин и прочее, то есть некие общечеловеческие нормы.

При этом, когда современный феминизм пытаются преподнести как социальный феномен, это вызывает у меня улыбку. Феминизм сегодня — это хайп. Несомненно, феминизм, в том виде, в каком он сформировался когда-то — это символ, который обрел капитал и статус. Сегодня его превратили в бренд в угоду обществу потребления. Работает это очень просто: раздувается некий надуманный конфликт, который необходим, чтобы добить традиционные устои и заменить их потребительскими. Между мужчиной и женщиной нужно стереть гендерную грань, чтобы все потребляли одно и то же.

Вокруг этого конфликта формируются, скажем так, клубы, где собираются травмированные женщины. Как правило, речь идет о детских травмах, связанных с насилием. Из-за глубокой травмы персональная идентичность не формируется, женщина не может реализовать себя и у нее возникает конфликт со средой: «Меня не принимают такой, какая я есть». Поэтому наш феминизм — это даже не протест против традиционных ценностей. Русский феминизм — это «я протестую против того, что мне не нашлось мужика». Это боль женщины о том, что она не вписывается в те самые традиционные ценности, боль о том, что она разочаровалась в мужчинах. «Ну когда же найдется кто-то?». Парадокс в том, что когда мужчина все-таки находится, травмированная женщина отгораживается от него барьером. Так работает травматический опыт. А лечатся такие травмы легко — за несколько сеансов гипноза. Убираем опыт насилия, закладываем новую эмоционально-образную схему, моделируем другое поведение. За несколько сеансов человек адаптируется — так же, как и социофобы, например, перестают бояться людей.  

Конечно, никто не приходит к психоаналитику со словами: «Помогите, кажется, я феминистка». Но девушка, может, например, поймать себя на том, что она испытывает страх к мужчинам. Вокруг нее все заводят отношения, а у нее ничего не получается, она чувствует себя не вписывающейся в окружение, испытывает тревогу — и тогда она может пойти за помощью. Но не все доходят до психоаналитика. Кто-то пускается в эзотерику, кто-то ставит свечки в храме, кто-то идет чуть дальше — к психологу, где пытается осмыслить происходящее. Но без глубокой работы все это бесполезно. Травматический опыт закладывается в инфантильный период, до пяти лет, и вытесняется — ребенок забывает об испугавшей его ситуации. Так работает инфантильная амнезия — она закрывает травмы, оберегая ребенка. Но они никуда не деваются и дают о себе знать в виде симптомов. Например, та же база и у анорексии — она тоже связана с протестом против матери. Корень зла в одном и том же — в отрицании своей женственности. Другое дело, что работать можно с тем, кто в этом хотя бы минимально заинтересован, например, если девочка с анорексией поддалась хотя бы на уговоры матери.

Говоря о будущем феминизма в России, могу предположить только, что он останется на уровне хайпа, в виде клуба по интересам, где травмированные женщины могут собраться, посмеяться, поплакать, обсудить мужиков и обесценить их в очередной раз. И в этом даже есть смысл и польза — их участницы после встреч и обсуждений чувствуют облегчение страданий и рост своей значимости. Тот же терапевтический эффект оказывает и бодипозитив. Нельзя недооценивать, что да, он спасает девочек от анорексии и даже от суицида. Но мы снова говорим о терапии — в психоанализе это называется перевод симптома в синтом. Это происходит, когда человек сначала страдает от определенного состояния, не принимает себя, видит в себе недостаток, а потом это перестает его волновать: «Да, я такой, и что?»  К тому же я не считаю бодипозитив заслугой исключительно феминизма — это в целом продукт современности и во многом как раз общества потребления, когда расширяется круг тех, кто хочет и может покупать.  

Скажу как философ: есть такое понятие, как категория. Это нечто, что лежит в основе социального феномена. А о феномене можно говорить тогда, когда что-то меняется в социуме глобально, перерождается в какой-то институт. Например, когда зародился и развился феминизм, появились женские профсоюзы.

Сегодня у феминизма в России нет главного — конкретной программы, повестки, которая была бы заявлена, всем понятна и постепенно реализовывалась. Тогда да, это было бы общественное движение, у которого можно было бы прогнозировать будущее.

8 Марта — важнейший феминный праздник. Все знают его историю и достижения — в 1857 году текстильщицы Нью-Йорка приняли участие в акции протеста. Они боролись против бесчеловечных условий труда и низкой зарплаты. Через два года им удалось сформировать свой первый профсоюз, чтобы защищать себя и добиваться соблюдения на рабочих местах некоторых основных прав. Сегодня на эти права уже никто не посягает, протестные движения невостребованы — и за это можно только порадоваться. А 8 Марта пожелать женщинам, чтобы они оставались женственными, красивыми, заботливыми и нежными — то есть феминами, а не феминистками.

Фото: чипси.рф, pixabay.com